Как заработать

Ходить по воде, или Как пережить кризис при помощи пшенички

Три раза в своей жизни я издыхал от страха грядущих бедствий. Я боялся их до тошноты, до колик, до судорог в животе. И каждый раз мне казалось, что надежды уже нет, что мир рушится куда-то в бездну, а впереди сплошной мрак, кошмар и безысходность. Страшно было не за себя, а за детей, за жену, за маму. Для них я оказался в тот период единственным защитником от житейских невзгод, других мужчин в нашей семье не было.

Но я был тогда совсем еще молодым и глупым. А невзгоды надвигались такие грозные и всеобъемлющие, что, несмотря на молодость и глупость, я отчетливо понимал — защитить от них своих близких не по плечу и куда более сильным людям. Поэтому мне было очень страшно. Сейчас, почти четверть века спустя, всё это видится совсем по-другому. Что-то стерлось из памяти вообще, что-то едва пробивается скорее на уровне ощущений, чем воспоминаний. Но некоторые вещи запомнились.

 

ЯЙЦО ПРОТЕСТА

Девяностые начались для меня с яйца. Обычного куриного яйца, которое я украл в продовольственном магазине. В училище нам тогда выдали продовольственные карточки, где указывалось, что на месяц мне положено 2 кг сахара, 2 бутылки водки, по 2 кг какой-то крупы, и — полтора десятка яиц. И было в этом «1,5 десятка» что-то ужасно обидное. В принципе, к отсутствию продуктов в магазинах на закате СССР все уже привыкли и не особенно возмущались скудным репертуаром прилавков, на которых бесконечными рядами уходили вдаль консервные банки с морской капустой. Но была у покупателей и некая надежда на маленькое чудо: вдруг сейчас зайдешь в магазин, а там — ну вот буквально только что завезли те же яйца или сахар! Продуктов не было, зато была вера в удачу, в свое покупательское везение. Карточки отняли и это слабое утешение: написано — два кило в месяц, значит — два кило. И никакой тебе фортуны.

Вот тогда я и совершил свою единственную в жизни магазинную кражу — в придачу к положенным мне на месяц полутора десяткам яиц засунул втихаря еще одно яйцо в карман куртки. Не корысти ради, а в знак протеста, так сказать.

Потом, в общежитии мы с приятелем зажарили эти шестнадцать яиц на сковороде и слопали в один присест. Ну а водку даже по карточкам нужно было покупать с большой оглядкой: местные гопники в день завоза оккупировали магазин и могли отнять эти жалкие две бутылки у счастливого покупателя прямо в торговом зале.

Потом все стало еще интереснее: на предприятиях людям перестали платить деньги. Экономика в стране рушилась, и заводы перешли на бартерный обмен, исключив деньги из обращения. Мой тесть, например, в счет зарплаты получил однажды кухонный гарнитур из семи предметов. А к маме пришла соседка и предложила купить у нее полмешка гречки, которую им тоже выдали на работе вместо жалования. Мама отказалась, потому что денег у нее тоже не было: пенсию задерживали неделями, а после — уже и месяцами. Соседка вздохнула, и сказала: «Всё равно бери. Тебе хоть когда-то принесут. А мне откуда взять? Потом рассчитаешься».

Но пенсию не несли. И мама ходила в лес за грибами — чтобы было с чем есть соседкину гречку. Самыми классными были чернушки. Их в тот год уродилось очень много. Мама носила их домой ведрами, высыпала прямо в ванну, отмачивала несколько дней. Потом солила, распихивала по банкам и угощала меня, когда я приезжал с учебы погостить. Вкуснее тех маминых чернушек из ванны я в своей жизни мало что пробовал.

 

ИГРАЙ, ОРКЕСТР!

А жизнь становилась еще интереснее. Инфляция в 1992 году зашкаливала за 2000 %. Деньги, которых не платили и на которые ничего нельзя было купить, обесценивались каждый месяц в разы. И вот тут мне, наконец, стало страшно. Не из-за инфляции, нет. Просто к этому времени моя жена носила под сердцем нашего первенца. А я только-только закончил учебу и стал обладателем диплома по специальности «Руководитель оркестра русских народных инструментов». Прямо скажем, не самая востребованная профессия в эпоху глобальных перемен. Правда, мне дали распределение — директором сельского дома культуры в деревню Богдановы Колодези. С предоставлением жилья, не абы как. И я даже съездил в эту деревню пару раз. Обещанный мне дом был недостроенный, щитовой, какие-то хлипкие дощечки… Из одной комнаты доносился ровный мощный гул. Я заглянул туда. На стене висело гнездо размером с пылесос, похожее на осиное. По нему лениво ползали шершни. Я смотрел на них и понимал, что везти сюда беременную жену мне совсем не хочется. Но другой программы на ближайшую жизнь у меня тогда не было совсем. А вокруг закрывались фабрики и заводы, шахтеры стучали в столице касками по мостовой, и все чаще по телевизору и в газетах говорили о том, что страна идет к гражданской войне. В соседней пятиэтажке застрелился главный инженер одного из городских предприятий, которого незадолго перед этим отправили на пенсию. В предсмерт­ной записке объяснил, что не хочет видеть, как его близкие будут умирать от голода. У него было два автомобиля, дача и четырехкомнатная квартира. У меня не было ничего, кроме дурацкого диплома и беременной жены. Но мне нужно было жить. А жить было очень страшно.

 

ПОСЛЕДНЯЯ НАДЕЖДА

Советоваться было не с кем, взрослые, повидавшие жизнь люди были в ту пору растеряны и испуганы не меньше моего. И тогда я стал просить совета у Бога. Никогда до этого я еще не молился так истово, со слезами. Да что там со слезами — с соплями и всхлипами, с битьем поклонов и простиранием ниц перед иконой. Что я просил тогда у Бога и какими словами, уже не вспомню. Но привычные слова «Господи, помилуй!» вдруг открылись для меня с неожиданной стороны. Когда помощи ждать больше ну совершенно не от кого, и вся надежда — только на Него.

На следующее утро я сел в электричку, и поехал в Оптину пустынь, к единственному знакомому священнику — иеромонаху. Он выслушал мой сбивчивый рассказ о том, как все вокруг ужасно, страшно и плохо, помолчал. И сказал очень обыденные, совсем не апокалиптические слова:

«Ну что ж… Езжай в свой сельский ДК, трудись. Выкинь из библиотеки всю атеистическую литературу, сделай полку с православными книжками. Батюшку пригласи, чтоб освятил помещение… А вообще — моли Бога, чтобы послал тебе нормальную работу».

Я так и сделал. Видимо, Бог услышал мои молитвы довольно быстро. Дом в деревне, который сначала предложили мне, решили отдать местному ветеринару. С одной стороны, это было хорошо: вопрос о переезде с беременной женой в деревню снимался автоматически. С другой — у меня совсем не осталось какой-либо почвы под ногами и планов на будущее. Вместо пускай плохонькой, но все же перспективы впереди маячила сомнительная пустота. Я снова поехал в Оптину к батюшке. Он еще раз выслушал мое перепуганное нытье, и улыбнулся.

— Вот и слава Богу! Сколько, ты говоришь, жене до родов осталось? Вот как раз тебе время — обучиться какому-нибудь ремеслу. Когда выберешь, чем будешь заниматься, — приезжай, я тебя благословлю.

— Батюшка, так ведь… Вообще непонятно, что дальше будет… Какие тут планы… — залепетал я, опять сбитый с толку этой спокойной уверенностью священника в завтрашнем дне. А он посмотрел на меня внимательно и сказал:

— Умирать соберёшься, а пшеничку — сей. Поговорка такая есть, слыхал?

Не знаю почему, но слова эти меня тогда сразу успокоили. Вокруг продолжали рушиться остатки Советского Союза, страна по-прежнему балансировала на грани гражданской войны, на улицах появились первые коммерческие ларьки, а вслед за ними — первые бандиты. Но теперь я знал, что на свете есть человек, который смотрит на все это без какого-либо страха. И готов как умереть, так и жить дальше, спокойно сея свою пшеничку на обломках рухнувшего мира. Потому что живет он как бы и не совсем уже здесь. То есть — отчасти здесь, а отчасти уже где-то там, где сейчас Христос и апостолы. И потому все эти земные наши передряги для него не так уж важны: он живет, готовясь к смерти и жизни будущего века.

 

ПОРА НА КЛАДБИЩЕ

Второй раз я испугался через шесть лет. Как мы их прожили — отдельная история. Помню, как после рождения первого нашего мальчика я метался по всему городу в поисках обыкновенной фланели — ну, чтобы пеленки шить. А в магазинах не было ее, фланели этой самой. И пеленок готовых тоже не было. И детского питания. И колясок. И погремушек. Все эти приятные родительские хлопоты по сбору приданого для малыша тогда оказались невозможными по причине абсолютного отсутствия каких-либо товаров для новорожденных в магазинах нашего городка. Вообще, на родителей с коляской в те годы часто смотрели как на чокнутых. «Демографическая яма 90-х» — это сегодня звучит как сухой статистический термин. А мы с женой на самом дне этой ямы родили четверых детей, одного за другим. И чокнутыми нас считали уже не только случайные прохожие, но и собственные родственники.

Зарплаты не выплачивали по полгода, и люди странным образом к этому привыкли. Впрочем, привыкнуть, наверное, можно ко всему. Коммерческие ларьки и бандиты стали привычной частью городского пейзажа. Одна из рэкетирских группировок тусовалась у нас во дворе, и летом я частенько наблюдал с балкона, как крутые пацаны трут очередную тему за столиком под яблоней. Мир вокруг стал напоминать какой-то нелепый фарс: одни мои вчерашние товарищи по детским играм вдруг стали торговать в ларьках иностранными шоколадками и спиртом «Рояль», другие — надели кожаные куртки, повесили на шеи золотые цепуры и начали собирать дань с первых. И те, и другие гордо рулили по городу на подержанных иномарках, запчасти для которых в ту пору стоили дороже самой машины. А в это же время по деревням матери, бывало, запаривали голодным детям сухой комбикорм, украденный на ферме.

По совету батюшки я тогда уже овладел несколькими строительными специальностями и вообще — научился не ждать зарплату по полгода от вороватых директоров предприятий, а зарабатывать деньги самостоятельно. Так, одно время я делал памятники на кладбище. Недорогие, из цемента с мраморной крошкой. Как раз для тех, кто не мог себе позволить гранитные монументы. Каждый день в мастерской я тюкал молотком по резцу, выбивая на плитах имена, даты и стандартные надписи вроде «Помним, любим, скорбим». Однажды я посмотрел в тетрадку, куда записывал заказы, и вдруг понял, что за пару лет этой работы в основном делал памятники не старикам и старушкам, а мужчинам в возрасте не старше сорока пяти. Почему так было — судить не берусь. Но эту часть статистики «демографической ямы» я в девяностые сам фиксировал на камне резцом. Умирали нестарые еще мужики, в самом расцвете. Одни спивались, у других не выдерживало сердце, третьи вообще сгорали как свечки непонятно от чего. Безнадега, разлитая в воздухе, не способствовала жизни.

И вот сквозь эту безнадегу мы с женой катили колясочки с новорожденными нашими малышами. Народ в провинции простой и непосредственный, поэтому, на прогулках нам доводилось слышать весь спектр мнений о себе. От жалобно-причитающего «Ох, миленькие, да как же это вас, бедных угораздило-то? Да вы ж бы хоть поостереглись! Ну куда сейчас рожать столько?», до откровенно-злобного «Идиоты! И так жрать нечего, а эти еще нищету плодят». Честное слово, не выдумываю! Подобные реплики мы слышали от случайных прохожих не раз и не два. Да что там говорить о чужих людях, если дома родные каждый раз встречали известие об очередной нашей беременности тихой паникой. Правда, отговорить не пытались: знали, что мы с женой люди верующие и о прерывании беременности с нами толковать бессмысленно. Но всевозможные охи и ахи, конечно, звучали. Поэтому мы обычно «шифровались» сколько могли даже от родителей, чтобы это радостно-шокирующее известие отодвинуть во времени как можно дальше.

Детские пособия тогда были такими мизерными, что иначе как издевательством их назвать было нельзя. Но на этот счет у нас женой была очень четкая установка.

Мы твердо решили для себя, что от государства вообще ничего не ждем, потому что социальное обеспечение у нас проходит по другому ведомству: нашим детям пособия выплачивает Господь. «Бог дал детей — Бог даст и на детей» — поговорка эта стала для нас семейным девизом. Потому что больше надеяться нам тогда было не на кого и не на что.

И Господь никогда нас не подводил. Потихонечку мы жили в этом странном мире девяностых, и все жуткие его реалии обходили нас стороной. Наверное, это и была та самая «ходьба по воде», когда Господь говорит тебе: иди. И ты идешь — вопреки всем своим представлениям о возможном и невозможном. Но когда вера в Божью милость ослабевает, ходить по воде уже не получается: начинаешь тонуть.

 

САЛО

Итак, второй раз я испугался во время дефолта 1998 года, когда в одночасье рубль вдруг подешевел в пять раз. С прилавков тут же стали исчезать продукты, валютные обменники по нескольку раз на дню вывешивали таблички с постоянно обновляющимся курсом. По телевизору и в газетах снова стали говорить о возможной гражданской войне, а перепуганный народ кинулся скупать в магазинах спички и соль.

Помню, я вернулся тогда с очередной строительной шабашки, и мы отправились с детьми на прогулку. Мальчишки весело играли в песочнице, а мы с женой сидели рядом на лавочке, смотрели на них и молчали. Потом жена взяла меня за рукав и тихо спросила: «Саш, а что теперь с нами будет?» Я не знал, что ей ответить. И мне опять было очень страшно. На следующий день я отправился в магазин и купил мешок муки, две коробки каких-то консервов. Потом уже на рынке приобрел десять килограммов сала — здоровенные пахучие ломти, похожие на куски слежавшегося снега. Дома мы распихали все это добро в холодильник и по кладовкам. И стали ждать самого худшего.

Но худшего так и не произошло, всё постепенно устаканилось. Страна продолжала жить, продукты на прилавках появились, хотя и с новыми ценниками. Поэтому запас еды, с перепугу мною купленный, что называется — завис. Сало у нас в семье никто особо не любил, остатки его валялись в морозилке еще года полтора. А в муке завелись какие-то букашки, и полмешка в конце концов пришлось выбросить. К тому же мне подфартило на последней летней шабашке: заказчик рассчитался со мной долларами. Это было за три дня до дефолта, и я успел потратить совсем немного — кажется, жене сапоги купил на осень. В итоге, у меня осталось девять стодолларовых купюр, резко подскочивших в цене. Я положил их на книжную полку. На эти деньги мы и жили до следующего лета, потому что найти работу в ту зиму у меня не получилось.

Ну а в третий раз я испугался весной, когда купюры на полке стали кончаться. Каждый месяц я менял сто долларов на рубли. Этих денег нам в ту пору хватало, чтобы спокойно прожить до следующего месяца, и я уже привык к тому, что наше будущее хотя бы на ближайшее время обеспечено тоненькой стопкой зеленых бумажек с портретом Франклина. Но чем ближе к лету, тем меньше оставалось бумажек на книжной полке. И тут мне снова стало страшно. Я понял, что разучился ходить по воде. Что теперь моя надежда и мое упование были уже не на Господа, а на эти вот купюры. Пока их было достаточно, я не беспокоился, так как знал: одна купюра — это один месяц относительно безбедной жизни, когда можно не думать, как накормить детей и чем заплатить за коммунальные услуги. Но когда бумажки почти закончились, я очень захотел, чтобы они снова появились у меня на полке — ведь с ними так спокойно живется! Вот от этих-то мыслей и пришел страх. Это ведь очень страшно — понимать, что теперь твой бог — деньги…

***

Сейчас в стране и в мире опять неспокойно. Но я уже знаю, что издыхать от страха грядущих бедствий я буду только в одном случае — если деньги будут моим богом и защитником, если в них будет мой покой и мое счастье. А значит — снова время учиться ходить по воде, снова пора сеять пшеничку. Большая часть жизни уже прошла. И сколько бы ее ни оставалось, спокойно и без страха прожить это время получится лишь у того, кто как бы и не совсем уже здесь. То есть — отчасти здесь, а отчасти уже где-то там, в Жизни будущего века.

foma.ru




( 2 голоса: 5 из 5 )

159


Александр Ткаченко

Александр Ткаченко

отзыв  Оставить отзыв   Читать отзывы

  Предыдущая беседа

Следующая беседа  



Версия для печати Версия для печати


Смотрите также по этой теме:
В любой профессии можно заработать (Психолог, экономист Ирина Лосева)
Кризис: стать слабым и свободным (Дмитрий Соколов-Митрич)
Рецепт финансового здоровья (Дмитрий Семеник)


Помочь нам

Самое важное

Лучшее новое

Чем помочь Родине
Кризисный психолог Михаил Хасьминский
Кризисный психолог Михаил Хасьминский

Как правильно оказывать помощь беженцам?

«Не волнуйтесь!», «Все будет хорошо!» говорим мы, нам кажется, что мы внушаем беженцам оптимизм, даем надежду. Мы не понимаем, что горюющий человек воспринимает это по-другому. Во-первых, он не видит ничего хорошего, а во-вторых не стремится к этому. Ему неважно, что будет потом, он еще не смирился со своей трагедией, она – как свежая рана. Кризисный психолог Михаил Хасьминский вернулся из командировки в Ростов-на-Дону, где он обучал специалистов работе с людьми, пострадавшими от военных действий на Украине. Он проводил семинар «Овладение навыками оказания психологической и духовной помощи людям, переживающим посттравматическое стрессовое расстройство». В зале военно-клинического госпиталя Южного военного округа были врачи, сестры милосердия и психологи.

Выживание во время войны
Кризисный психолог Михаил Хасьминский
Кризисный психолог Михаил Хасьминский

Психотерапевтические техники во время войны

В ужасных трагических и опасных обстоятельствах войны, чтобы адаптироваться и выжить, могут понадобиться дополнительные ресурсы. В таких случаях реальную помощь способны оказать быстродействующие психотерапевтические техники (используемые и специальными подразделениями), которые безопасны только при правильном их применении. Это несложные упражнения на воображение и самовнушение. К помощи воображения мы прибегаем в обычной жизни постоянно: при любой игре, прослушивании приятной музыки, просмотре кинофильмов. Любое искусство невозможно представить без элементов творческого воображения и перевоплощения. А самовнушение используется нами самостоятельно на протяжении всей нашей сознательной жизни.

Победить тревогу, страх
Протоиерей Игорь Гагарин
Протоиерей Игорь Гагарин

Духовные оружия против страха

Именно в Церкви человек обретает мир, покой, уверенность. У всех по-разному, но про себя точно знаю, что до моего прихода в Церковь, до того, как стал сознательно верующим, я по характеру своему был склонен переживать, тревожиться, и состояние тревоги, ожидания перемен к худшему было очень мне присуще. Помню, часто никуда не мог от этого тревожного состояния деться. Но с моим воцерковлением, когда я сначала стал просто верующим, принял крещение, стал читать молитвы, ходить в храм, исповедоваться, это состояние ушло. Сказать, что сейчас, когда я уже священник, мне тревога совершенно не свойственна, было бы неправдой. Бывает, и переживаю, и тревожусь о том, о чем не надо бы тревожиться, но это уже совершенно всё по-другому, несоизмеримо с тем, как это было раньше.

диагностический курс

© «Грозные дни». 2014. Группа сайтов «Пережить.Ру».
При воспроизведении материала обязательна гиперссылка на www.grozniedni.ru
Администрация - info(собака)grozniedni.ru. Разработка сайта: zimovka.ru
Настоящий сайт может содержать материалы 18+